§5. Необходимость и задача аскетики: Аскетика и её отношения к морали и мистике, п.2

При взгляде на то состояние, которое, будучи последствием греха, находится и в крещеных, становится очевидной необходимость христианской аскезы как религиозно-нравственного упражнения для достижения христианского совершенства.

Стремиться к совершенству и достичь его означает, по слову апостола, ни что иное, как снять с себя старого человека и надеть нового, созданного по образу Божьему (Еф. 4, 24), означает облечься во Христа, Господа нашего (Рим. 13, 14). Поэтому первая задача аскезы гласит: снять с себя старого человека.

Идущая от греха похоть, вызывающая противоборство плоти духу, должна быть вытеснена. Воля должна снова завоевать господствующее положение.

Мы должны применять силу. Таулер говорит: «На тебя с неба ничто не свалится. Мы должны укрощать плоть, бегать от мира и побеждать злого врага», если только хотим вернуть себе первоначальные славу и достоинство. Разумеется, без претернатуральных (предъестественных) даров нам не удастся полностью восстановить нарушенную гармонию между высшим и низшим; без особой благодати Божьей, которой удостоилась Матерь Божья, в нас вновь и вновь будут проявляться беспорядочные несвободные желания.

Таким образом, христианская аскеза включает в себя определенное отрицание. Ведь она знает, что без жертвенной жизни мы не можем уподобиться Господу Христу. Но она далека от космического пессимизма, который мы встречаем в манихействе; она признает хорошим, всё, что сотворил Бог.

Если христианская аскеза требует умерщвления, отвержения себя, жертвы и отречения, то она это делает в основном с учетом былого состояния человеческой природы, для преодоления прелести греха и для освобождения душевных сил.

Следовательно, отрицательная аскеза ни в коем случае не «самоцель», а христианский идеал совершенства не исчерпывается отрицательной аскезой.

Она также глубоко и существенно отличается от жизненных взглядов Шопенгауэра и основанной на них аскезы, целью которой является отрицание воли к жизни, в которой видится только страдание, а в качестве средств она применяет всестороннее отречение и пессимизм, не останавливаясь даже перед голодной смертью для полного умерщвления воли.

Согласно Шопенгауэру, в отрицании воли к жизни аскет будет практиковать добровольное совершенное целомудрие (продолжение человеческого рода – это принятие воли к жизни) и откажется от любой собственности. Он принуждает себя не делать ничего из того, что он хочет, и, напротив, делать всё, чего он не хочет, даже если не имеет никакого иного смысла, кроме того, что служит к умерщвлению воли. Поскольку он постоянно стремится к отрицанию собственной воли, то любое приходящее извне страдание, даже если в нем действуют случай или злоба, он рассматривает как возможность отречься от своей воли. Он без хвастовства отвечает на зло добром и не позволяет разгореться в себе пламени гнева или желания. Он делает добро и готов отдать даже насущное, заработанное тяжким трудом, и настолько отдаляется от любого пристрастия к земным благам, что у него даже нет желания разбить лагерь под каким-нибудь деревом. В ужасном медленном истязании собственного тела, которое он рассматривает как видимое проявление воли к жизни, он стремится к нирване, которая упраздняет волю и личность, от которых он отвращается как от источника полной страданий жизни своей и мира.

Философ пессимизма считает, что таковы и аскетические воззрения христианства, зачатки которых видны уже у Христа (Мф. 16, 24. 25; Мк. 8, 34.35; Лк. 9, 23.23), в посланиях апостолов, а позднее получили развитие у мистиков.

Такую завидную жизнь мы находим у многих святых и прекрасных душ в христианстве, но ещё больше – у индусов и буддистов.

Шопенгауэр мнит, что тем самым он выражает истинное и чистое христианское учение. Но это не так.

«Аскеза» Шопенгауэра, а также буддистов и индусов, у которых он учился, является чисто негативной и разрушающей жизнь; христианство же есть жизнь и является жизнеутверждающим. Спаситель пришел, чтобы «имели жизнь и имели её с избытком» (Ин. 10, 10). И если Экклезиаст, «философ», на которого ссылается Шопенгауэр, по праву говорит: «Сетование лучше смеха; потому что при печали лица сердце делается лучше» (Еккл. 7, 3), то апостол Павел добавляет: «Радуйтесь всегда в Господе; и еще говорю: радуйтесь» (Флп. 4, 4).

Мистики и все благочестивые христиане делают добро ближнему, переносят несправедливость, страдания и лишения не просто ради умерщвления воли, но ради Бога и внутреннего обогащения, не ради отрицания воли к жизни, а чтобы очистить её от шлаков и дать ей возможность достичь высшей жизни. «Таулер говорит: «Ты должен переносить страдания благостно и смиренно, по доброй воле, независимо от того, справедливо с тобой поступают или нет…, тогда мир Божий поистине родится в тебе внутренне и внешне, в страдании и любви». (Проповеди, Франкфурт. 1826, 2 проповедь). Святые не ненавидят жизнь, а любят её; но они и не боятся смерти, так как она означает для них (не нирвану, а) новую, высшую жизнь. Для них во всём характерна радость и принятие жизни.

Философ «бессознательного» Эд. фон Гартман в своей враждебной миру пантеистической системе, пожалуй, тоже дает место аскезе.

Он говорит, что в мире и в отдельном индивиде преобладает отвращение. Человек живет только иллюзией счастья, пока вместе с Экклезиастом не осознает: «Всё суета». А поскольку и мечта о продолжении жизни индивида в потустороннем мире и о личном блаженстве кажется мыслителю тоже всего лишь иллюзией, то ему не остается ничего иного, кроме безграничного предания себя мировому процессу, если только кто-то не пожелает окончить индивидуальное существование, отчаявшись из-за утраченных иллюзий.

Такое предание себя мировому процессу непременно требует жизни, «основанной на отречении от себя ради целого, жизни не ради собственного удовольствия, а ради служения общему благу…, самозабвенно бросающейся в водоворот жизни, участвующей в общей хозяйственной и культурной деятельности». Только ведь даже эта надежда на будущее счастье человечества – всего лишь ещё одна иллюзия. Так Гартман, как и Шопенгауэр, не видит ничего иного, кроме отречения от любого положительного счастья и стремления к абсолютному бесстрастию, к великому Ничто, к нирване.

Когда сердце говорило: «Радуйся, чего тебе ещё желать?», но, жестоко разочаровавшись во всех удовольствиях, наконец, осознало, что ни в одной земной вещи удовлетворения быть не может, оно, отвергнув всякий эгоизм, отчаявшись в самом себе, бездумно бросается в колесо времени, пока его индивидуальное существование не погрузится в абсолютно бессознательное.

Аскеза Гартмана – продукт отчаяния, а его отрицание эгоизма и предание себя мировому процессу – ни что иное, как вызванный отвращением к удовольствиям мира отказ от этих мнимых благ, которые в конечном итоге приносят одни страдания и разочарование.

Гартман правильно подметил только то, что человека неминуемо ждет жестокое разочарование, если он ищет для себя удовлетворения в земных вещах. Но эта истина не нова. Она является общим достоянием католической философии прошлого. Его жизненные воззрения представляют собой ни что иное, как всего лишь историю упивающегося удовольствиями прожигателя жизни, который успокаивает себя тем, что в конечном итоге ответственность за свою жизнь несет не он, а бессознательное Все-Единство, ставшее сознательным и действующее в нем. А для него нет ни продолжения жизни, ни вечного наказания.

Более того, отказ, отрицание мира может быть «добрым и нравственным, только если это отрицание относительно и имеет целью дать место чему-то лучшему».

Св. Фома видит в физической аскезе «средство для достижения цели», св. Бонавентура считает, что она прокладывает путь для совершенства, содействует его развитию, хранит его. Поэтому она имеет не абсолютную, а относительную ценность. А, по мнению св. Фомы, её, как средство, следует применять сдержанно.

В этом своем воззрении они видят сокровище католической древности, аскетический идеал отцов Церкви, который также является и аскетическим идеалом Христа.

Протестантский моралист Лемме (Реальная энциклопедия по протестантской теологии ХХ 734) заявляет, что св. Фома сумел оценить аскетические упражнения и отречение в их изначальном смысле как «воспитательные средства для достижения нравственной высоты». Но это относится не только к нему, но и, как мы уже заметили, св. Фома, как и его современник Бонавентура, сознают, что в этом они всего лишь выражают воззрения всех веков христианства. Это опровергает мнение Зеебеля о том, что католическая аскеза, по сути, заключается в негативной аскезе. Напротив, если рассматривать отречение только как «воспитательное средство для достижения нравственной высоты», то основной характер католической аскезы вполне позитивен.

« предыдущая К содержанию следующая »